Дряхлый старик внимательно смотрел в окно, отвернув лицо от телекамеры:
-Что было после допроса, мистер Вилкат?
-Меня били. Меня жестоко били, сэр... - старик заплакал. - Эти коммунисты, эти энкавэдешники... Меня били целый час. Сапогами. Стараясь попасть по лицу...
-А потом? - журналист не старался скрывать слезы.
-Потом я потерял сознание. И очнулся уже в вагоне. Нас везли в Сибирь.

Каждый год в этот день Тимофей Федосьевич напивался до потери сознания.
Так-то он вообще не пил. Никогда. Только раз в год.
А в этот день пил. В полном одиночестве, запершись в своей усадьбе. Еще бы. Герою социалистического труда, председателю колхоза-миллионника невместно на людях пьяным появляться. Тут же стукнут по партийной линии — начнется разбирательство. И что тогда? Может и всплыть...
А не пить — нельзя. Слишком страшно сидеть в темноте и слышать эти шаги. И ветки черемухи по стеклу скребут, скребут... И половицы на чердаке скрипят...

Четыре переводчицы сидели у костра, дожидаясь, когда закипит вода в котелке. Хотелось спать, но сон не приходил. Бригада ушла на юг, «Добросли воевать!» - как выразился муж Наташи Довгаль — лейтенант Митя Олешко. А комендантский взвод и переводчиц оставили у бригадного госпиталя.

Семидесятишестимиллиметровка высунула свой хобот из кустов. Перекрестила им мост через небольшую речушку.

Потом двое мужиков чуть повернули ее за станины.

Да какие там мужики, так... Пацаны еще до двадцати не дожившие...

( Read more... )

Сентябрьское солнышко во Львове совсем не то, что солнце в Питере.
Оно здесь ласковое, нежное, словно котенок, коснувшийся мягкой лапкой лица...
Павел жмурился на скамеечке возле ратуши.
Под правой рукой медленно нагревалось под этим же солнышком черниговское нефильтрованное «Бiла нiч». Хорошее пиво, доброе... Черное, на кориандре настоянное... Паша любил темное пиво.
Но он не спешил его пить, наслаждаясь гомоном Рынка. «Пусть нагревается... Успею...»
Все же Львов — южный город. После мокрого Питера он казался раем.
Удивительная же штука — жизнь. Еще двенадцать часов назад Паша шел по Гражданке домой, ежась под мелким, словно его кто-то там наверху мелким ситом просеял, дождем. А вот и не дошел. Минибук нервно заиграл «Рассветом Славян» Кинчева-младшего. Главвред, мать его...

И ровно через пять минут Павел развернулся и зашагал обратно к метро. А еще через два часа он уже проходил регистрацию на авиарейс «Санкт-Петербург-Киев».
И в итоге Паша сидел у львовской ратуши, что на площади Рынок и грелся на солнце, ожидая пресс-конференции в мэрии.
Западенские свидомиты, наконец-то, сообразили отделиться от Киева.

( Read more... )

 

Митька шел проведать своих.

В тряпичной сумке лежали бутылка водки, шматок сала, буханка серого хлеба, две луковицы и пачка «Беломора».

Интересно, Союза нет, а «Беломорканал» остался...

Свои были недалеко. Лежали, как говорится, в сырой земле, поросшей густой травой и редким кустарником.

Митьке было почти восемьдесят. Он плохо видел. Еле ходил. Поднимался на четвертый этаж с тремя перекурами. Старость... Не то что тогда... В этих местах четырнадцатилетний сын полка получил свое первое ранение.

Но каждую весну, прилагая неимоверные усилия, Митька ехал на пригородном в сторону аэропорта, а потом десять, невероятно длинных, в его возрасте километров шел на позиции роты. Километры, словно фрицы тогда, отделяли его от тех, кто заменил ему тогда семью.

Он шел на поле боя, ставшее братской могилой.

( Read more... )

- Хотите, мы расскажем вам о Библии.
 - А вы христиане?
- Да, да! Мы самые христианские из всех христиан!
- Отлично! А я сатанист. У нас сегодня оргия вечером. Заходите на жертвоприношение! Не пожалеете!

- Хотите мы вам расскажем о Боге?
- Бога нет!
- Есть Бог, вот в Библии написано...
- В Библии и написано, "Бога нет"!
- Где?
- Псалом 13, стих 1. "Бога нет". До свидания...

- Хотите узнать имя Бога?
- Слюшай, дарагя, захады, гостэм будэшь, да?

- Хотите поговорить о Боге?
- Нет, спасибо, я православный...